МКУК ЦБС г. Озёрск
Централизованная библиотечная система г. Озёрска
ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА

Книга месяца старшим

DalВ. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: любое издание.

Толковый словарь Даля (Толковый словарь живого великорусского языка) является фундаментальным трудом русской филологической и лексикографической мысли.

Подробнее о книге

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Олег Раин "Отроки до потопа" (Краткое содержание. Отрывки из книги)

rain_otroki

«Отроки до потопа» - остросоциальная повесть о подростках.  Главный герой «Отроков» - восьмиклассник Сергей Чохов,  вместе со своими друзьями бросает вызов наркоторговцам, облюбовавшим его школу.  Книга о проблемах современной школы и современных детях, которые вынуждены биться за свое будущее. Наглость и цинизм, с которыми наркотики входят в жизнь подростков, поражает до глубины души. 1-е сентября праздник продавцов наркотиков. Они стоят перед школами и радостно взирают на своих реальных и потенциальных покупателей, которые сейчас отнесут цветы учителям, а на большой перемене спустятся за дозой. Автор, Олег Раин, пишет про обычную екатеринбургскую школу. Он отчетливо понимает эту проблему, и вместе со своим героем Сергеем Чоховым ищет лекарство от неё, и, кажется, находит. Это живая и вполне человеческая история взросления молодого героя, переоценки, а точнее сказать, обретения им истинных жизненных ценностей.

Остросюжетный роман «Отроки до потопа» можно назвать современным «романом воспитания», так как он - о взрослении героя-подростка, о том, как школьник Сергей Чохов сталкивается с множеством ситуаций, в которых он вынужден делать очень трудный, неудобный, но единственно правильный выбор, и нести ответственность за него. Герой учится драться за то, что считает правильным, не молчать, даже если он оказался один против всех, верить в дружбу и любовь.

События, описанные в книге, начинаются в последний день летних каникул. С главным героем Сережей Чоховым читатель знакомится возле здания заброшенной больницы, напоминающей последствия бомбежки из военных хроник. Серега – новенький в этой компании великовозрастных бездельников. Он прекрасно понимает, что заслужить уважение одноклассников можно только, отстаивая себя и свое мнение и, чаще всего, кулаками. Сергей – обычный «среднестатистический» подросток, который любит пиратские дивидишки, «валит пачками монстров в компе», но и (что отрадно!) – валяется с книгами на диване. Но у него есть свой жизненный план, который даст ему перспективы не остаться в лузерах. А жизнь преподносит неожиданные сюрпризы, и многие пункты Сережиного плана приходится корректировать.

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ:
Сестру Ленку в садик увела мама, отчим на работу убежал еще раньше, а посему утро первого сентября Серега встречал совсем даже не торжественно, то бишь в гордом одиночестве. Конечно, если не считать хомячку Соньку, но Сонька, свернувшись в пушистый ком, как и положено приличным хомякам, спала. В квартире царила умудренная тишина, но Серегу она абсолютно не угнетала.

На кухне Серега приготовил себе цикориевый кофе, мелкими глоточками быстро расправился с кружкой. Цикорий не означал какого-то особого протеста, просто такой кофе Серега действительно любил. А вот продукт из кофейных зерен — как раз не очень. Что нравилось тотально всему миру, у него частенько вызывало неприятие. А уж начинать сентябрь с бразильского кофе казалось и вовсе пошлостью. К тому же аппетита после вчерашнего решительно не было. Да и какой, на фиг, аппетит, когда лето одномоментно гикнулось, а за окном тенью отца Гамлета маячило первое школьное утро? Так что вместо завтрака вполне хватило маминой записки, где Сереге подробно разъяснялось, что подогреть и откуда достать, где лежат булочки с маком и чем заливать овсяные хлопья. А еще мама желала Сереге удачи в первом нелегком дне. Вот именно, что нелегком...Залив хлопья молоком, Серега тускло поглядел на тарелку и в тысячный раз подумал о том, что все эти каши с булочками очень пригодились бы каким-нибудь блокадникам — в том же Ленингра­де или Севастополе. Сколько бы жизней, наверное, спасли! Жаль, нет у него машины времени с хорошим кузовом. Вот бы отправлял им каждый день по посылке! А еще пылились под кроватью два чемодана старых ненужных игрушек. То есть сестра Ленка в них, конечно, копалась, Серега же почти не играл. А ведь всего пару лет назад жизни без них не представлял — без гоночной машинки с пружинным подзаводом, без трехлапого плюшевого ветерана Потапыча, без армии разноплеменных солдатиков. Когда сеструха уволокла в садик резино­вого ежика и там посеяла (кто-то спер, не иначе!), Серега с балкона хотел сигануть от расстройства, на Ленку кулаками замахивался. Трагедия же, блин! Полная Индия! Теперь, конечно, остыл. Не тянуло к игрушкам — хоть тресни. То есть по уму их бы тоже в какую-нибудь нищую Африку или пострадавшим от землетрясе­ний. И почему нет служб, что занимались бы сбором ненужных вещей? Все ведь, на фиг, пропадает... Кстати! Вспомнив о бомже Виталике, Серега разрезал одну из булок, точно в дисковод, вставил в нее пластик сыра, упрятал в пакет. Мельком подумал, что Виталику приходится даже хуже, чем афри­канцам. Тем, по крайней мере, тепло, можно голышом по улицам бегать, а на Урале без шубы не выживешь. По этой самой причине Виталик постоянно болтал о Кавказе. Всерьез мечтал угнать ма­шину покруче и в один прекрасный день уехать из родного города насовсем.

Продолжая перемешивать хлопья, Сергей искоса глянул в настенное зеркало. Верно, хотел убедить себя, что видит в нем не мальчика, но мужа. Во всяком случае — в фас. Профиля взгляд ну никак не улавливал, и Серега досадливо скривил губы. Хорошо хоть обошлось вчера без синяков. Вот бы повеселилась родная школа: первый день — и с фонарями. А с Кокером надо бы при случае разобраться. Серьезно и прилюдно. Чтобы все видели, кто чмо, а кто совсем даже наоборот.

Серега еще раз оценил свою внешность и неожиданно подумал, что, может, и хорошо, что люди не видят себя и не слышат. Один раз он что-то такое набубнил на отцовский магнитофон, так потом неделю плевался. Не хотелось верить, что доносящееся из динамиков скрипучее мычание — его родной голос. Хотя при чем тут голос? И с неважнецкими голосами люди живут себе поживают. Важно, что сегодня он превращался в реального старшака! Серега решительно отодвинул тарелку с хлопьями.

Все! Хватит чужих компаний и дешевых пьянок! Новая жизнь диктовала и новые правила.

Собственно, правила эти Серега прописал давным-давно — в коротеньком плане из четырех пунктов. План, надо признать, был жестким, можно сказать, невыполнимым.

Потому что пункт первый требовал солидности. В поступках, словах, внешности — во всем. То есть бывают люди, у которых жизнь выверена и налажена, заправлена в нужное русло, как ремень в брючные петли, но у Сереги дела обстояли иначе. Очень уж много он мечтал, а мечты, как вещают психологи, НЕ сбываются. Сбываются действия, а значит, пора действовать — ходить по школе степенно, учителей не травить, тетради не рвать, резинками не кидаться. А еще хорэ врать про собственные подвиги — все равно в них никто не верит. Конечно, все вокруг врут, а вот он не будет. Завязка! Жесткая! И надо добиться главного — влюбить в себя, наконец, эту кочергу Анжелку.

То есть это было уже пунктом вторым... Поскольку Анжелка — это вам не Зинка-Зинон, и за нее следовало повоевать. А в общем, красавица Анжелка была занозой, которую Серега словил еще в малышовом классе. Самого первого момента он толком не помнил, но так бывает возле костра: вдруг пшикнет полено, выстрелит искрой — и вздрагиваешь от нечаянного ожога. И вроде искры уже нет — давно погасла, а боль остается. С Серегой приключилось нечто похожее. Сначала Анжелка вызывала в нем раздражение, даже какую-то злость, а после Серега внезапно смикитил, что самым банальным образом влюбился. При этом, как многих других, его в упор не замечали. Разумеется, это было несправедливо, а потому следовало что-то срочно предпринимать, пусть даже поломав себя, подкачав мышцы, научившись играть на гитаре и травить анекдоты. Да чего там! Серега готов был на более страшные жертвы — например, на удаление гланд и веснушек, на мелирование волос и позорный педикюр!

Третий пункт был самым скучным, так как подразумевал учебу и отметки. До сих пор Серега учился абы как, с троек перебиваясь на четверки, пусть не часто, но радуя мать пятерками. Отныне следовало повышать статус, забыв напрочь о тройках, прочно обосновавшись в праздничных колоннах отличников. Они хоть в массе своей и ботаники, и жизнь у них насквозь тошная, но ведь поступают потом в вузы-академии! И принимаются поплевывать сверху на тех, кто остался в лузерах, кого сплавили втихую в профтехучилища, на плохонькие заводы и в армию. Конечно, подлость, но те же Анжелки тоже, точно флюгеры, разворачиваются к удачливым да успешным. И бегут за ними, как миленькие...

Финальный четвертый пункт таил в себе проблемы с фамилией. Потому что в школе Серегой его звали только друзья, все остальные, включая девчонок (даже красавицу Анжелку!), именовали его Чехом, а то и вовсе Чахоткой. Кличка шла от фамилии Чохов, и это было настоящей трагедией. Взять того же пастозного Сэма, ведь сам себе придумал кликуху! Хоть и был Саматовым Вовой. Разобраться — так персонаж из анекдотов: Вовик, Вовочка, Во-ван. Однако Вовочкой Саматова никто не звал, поскольку сам себе он нравился исключительно в образе Сэма. У других, увы, так не получалось. То есть Серега сто раз предлагал матери сменить фамилию, благо и сделать это было совсем не сложно. Отчим носил фамилию Макушев, и они вполне могли стать Макушевыми. Если бы захотели. Тоже, конечно, не фонтан, но все-таки получше «Чахотки». К сожалению, уговорами Серега ничего не добился. Всякий раз мать напоминала об отце, рассказывала о его мастеровитых руках, о мощном голосе, о настоящем мужском характере. Серега и сам многое помнил. Например, как отец простым ножиком вырезал ему мечи с корабликами, как возил на рыбалку, сажал на плечи, учил запускать змея. И песни он умел петь здорово. Голос у отца был мощный, — когда рявкал на дворовую шпану, те горохом в стороны рассыпались. Так что базар базаром, а батя у него был мировой. По всем статьям и параметрам. И вроде получалось, что отца собственная фамилия устраивала, а вот слабохарактерный сынуля ерепенился и шел в отказ. В результате рассуждения матери окончательно запутывали Серегину жизнь, загоняли ее в уличный тупичок. Потому что отец умер. Три года назад. А мама... Мама продолжала его любить и все-таки вышла замуж. За отчима дядю Витю. То есть замуж-то вышла, а взятую у отца фамилию не сменила. Судя по всему, и не собиралась менять, чем только осложняла Серегино положение.

Словом, за фамилию приходилось бороться, а проще говоря — драться. Кулаками, ногами и головой. С приятелями Кокера, с гориллами Сэма, с теми же отморозками Краба, которые вообще готовы были гоготать над чем угодно. Конечно, вязаться со всей этой шайкой-лейкой радости было мало, но иного выхода Серега не видел. В противном случае он мог остаться Чахоткой до конца своих дней. Примерно то же сказал и дядя Витя, мамино решение он, как ни странно, уважал. Правда, советовал относиться ко всему с толикой юмора. Потому и комедиями заваливал. Пока народ хавал тягучие спагеттины сериалов, глотал Бессонна с Гибсоном, их семейка стойко пребывала в стороне. Из вечера в вечер они созерцали по видаку какие-нибудь «Покровские ворота», «Тридцать три» или «Бриллиантовую руку». Смехом по несчастьям — так это именовал дядя Витя, и кое-что у него получалось. Серега и не заметил, как втянулся и пристрастился. Вчера вот смотрели «Берегись автомобиля» — кажется, уже в пятый раз, а Серега с Ленкой в голос ухохатывались. В школе он, понятно, о таком не рассказывал, а то бы ухохатывались уже над ним. В общем, смех смехом, а крепкие кулаки в жизни тоже не последнее дело, и вскоре после одной из бесед отчим купил Сереге боксерскую грушу. Для наработки уверенности в себе, ну и для более мужского интерьера.

Вспомнив о груше, Серега вскочил с табурета и ринулся в спальню. Легкое усилие воображения, и черная, подвешенная к потолку сосиска превратилась в ухмыляющегося Сэма.

— Лыбишься, да? — Серега с разбега молотнул по тугому кожаному боку ступней, добавил локтем и кулаком. Груша обморочно закачалась, кулак заболел. И все равно Серега торжествующе улыбнулся. У Сэма такой груши, точняк, не было, а значит, шансы начистить ему моську серьезно возрастали. Надо лишь не филонить и тренироваться — например, по часу-полтора в день. Или хотя бы минут по двадцать. Пока же Серегины тренировки ограничивались двумя-тремя ударами, то есть в переводе на время — пять-шесть секунд в день. Для наработки мускулатуры этого было явно маловато...

Форма, учебники и пришедший на смену малышовому ранцу портфель — все было приготовлено с вечера. Морщиться заставлял только непокорный вихор на голове. Ни вправо, ни влево он никак не желал ложиться. Раз десять Серега провел по нему расческой, в бессилии скрежетнул зубами. Лаком его, что ли, приклеить? Или вовсе срезать?.. Так ничего и не придумав, подросток приблизился к столу, из потайного отделения извлек фотографию отца. Заглянул в смеющиеся глаза, неловко подмигнул.

— Вот я и старшак, батя. Сегодня набью морду Сэму и попробую стать другим. Таким, как ты...

Изображение отца тут же стало расплываться, проникшая в горло змея стремительно раздула капюшон. Фотография в пальцах мальчугана дрогнула. Потому что не было уже ни этих веселых глаз, ни скрещенных на груди жилистых рук. А были только немногочисленные снимки и оживающие в снах воспоминания. Серега всхлипнул. Так получалось каждый раз, и никакая взрослость тут не помогала. Кашлем прочистив горло и опережая непрошенные слезы, он спрятал фотографию в стол, подхватил портфель и выскочил из квартиры.

Сосед Никитка спускался по лестнице в сопровождении мамы. В правой руке малыша алел и бугрился атомный гриб букета, за спиной отсвечивал китайскими узорами ранец. Мальчуган и сам сверкал-переливался, как граненый алмаз. Весь из себя красивый да выглаженный — серьезный, как памятник гранитному революционеру. Год назад Никитка ходил в тот же садик, что сестра Ленка, а теперь вот отправлялся в школу. Шаг ответственный, по-своему даже страшный, и Серега ободряюще хлопнул первоклашку по плечу. Обогнав, первым вылетел на улицу.

Осень, если без дождя и грязи, штука хорошая. Сладкая и пряная от сухих листьев, честная в своей неприкрытости. Это зима все припорошит да прикроет, наведет макияж до весны, будто ничего и не было. Но ведь есть! И шприцы, и собачьи вездесущие кляксы, и прочая дрянь. Снег напоминал Сереге сладкоречивые байки выступающих по телевидению представителей власти. То есть сам он их почти не слушал, но слушал комментарии дяди Вити. Получалось, что про весну с осенью эти взрослые дяди даже не подозревали — жили в своем вечнозеленом пальмовом лете и неустанно сыпали сверху маскирующим снежком. Кстати, и снежок теперь совсем другое значение приобрел. Как баян, космос, колеса...

У соседнего подъезда глыбой громоздилась автофура. Грузчики в униформе суетились и перетаскивали мебель. Кто-то снова переезжал, а вернее, въезжал. На обвязанной шпагатом тумбочке сидела девчонка в джинсовом костюмчике. В одной руке ментоловая сигаретка, другая спрятана под мышку.

Ну что же это такое! Ты опять? — из подъезда выглянул рослый мужчина, укоризненно погрозил пальцем. — Уже третья за утро...

Все, финиш! — девчонка пригасила сигарету, мельком глянула в сторону проходящего Сергея. Мальчуган немедленно от­вернулся. Чужая красота его всегда пугала. Все равно как пламя фотографической вспышки. Он даже обошел сгружаемые вещи по широкому кругу. Не то чтобы девчонка смахивала на какую-нибудь там модель или принцессу, но что-то в ней определенно было. Сам Серега такие вещи замечал сходу. Вот красавчик Женька, по которому сходила с ума добрая половина школьниц, сам в красоте ни бельмеса не смыслил. То есть вообще ни фигашеньки не понимал что есть красиво, а что нет. Подгадала ведь мать-природа! Может, верно говорят, что плохо родиться красивым. У некрасивых комплексы, они рвутся наверх, грызут удила, преодолевают барьеры — и становятся в итоге Бальзаками, Амундсенами и прочими Пушкиными. Красивые же плывут по течению безо всяких усилий. Потому как — на кой? Все без того их любят, по головушке гладят, в рот заглядывают. Вот и жуют себе травку, хлебают из подстав­ленных ладошек, пребывая в полной уверенности, что мир — это райское пастбище, созданное сугубо для них. Серега красавчиком себя никогда не считал, зато полагал, что разбирается в женской красоте получше многих некоторых. Вот и эту девчонку он сходу записал в красотки. Потому что глаза, как у актрисы Вертинской, фигурка ништяковская, короткая, почти мальчишеская стрижка. То есть, понятно, дело заключалось не в стрижке и даже не в странноватых чуть раскосых глазах, но боязно было на нее смотреть! Боязно — и все тут. А страх и колотье под ложечкой — это, Серега знал, признак верный. Не горбатого же дракона увидел, как раз наоборот, а все равно страшно.

Впрочем, новоявленную соседку Серега не собирался долго рассматривать. Курящих особей женского пола он не любил в принципе. Дымящая сигарета сабельным взмахом перечеркивала любую красоту. И про себя Серега мог сказать определенно: сам он никогда не закурит. Потому что пробовал когда-то и бросил. То есть спасибо родному отцу: уловил первые табачные ароматы и поступил, как какой-нибудь Макаренко, взял да купил сыну пачку дешевой «Примы», тем же вечером протянул на кухне.

— Если куришь, держи! Но условие такое: прямо сейчас все и выкуришь. При мне...

Эксперимент закончился на второй сигарете. Серегу согнуло пополам и вывернуло наизнанку. Он едва не потерял сознание, и отец отнес его на руках в ванну, сунул под струю холодной воды. А еще через пять минут Серега самолично смял в ком надорванную пачку и выбросил в ведро. Уже навсегда. В кухню, пропахшую «Примой», неделю не совал носа, а при одном взгляде на курящих задерживал дыхание. По этой самой причине «принцесса на тумбочке» Серегу не заинтересовала, тем более что настоящая принцесса у него уже имелась — все та же непокорная Анжелка.

Добежав до угла, Серега запоздало припомнил о солидности, сбившись, перешел на шаг. Невольно представил себе лица одноклассников, .когда разглядят его вихор на голове. Кто-то, конечно, загогочет, а Сэм со всегдашней своей гадливой улыбочкой непременно родит какой-нибудь афоризм. Типа: зашел вихор, и грянул хор... Серега заранее поморщился, на ходу попытался смочить волосы слюной.

Не-ет... Для реального уважения одной внешности мало! И на пирсинг, как дура Юлька с прыщавым Маратиком, он тоже не клюнет. Это панкам лишняя дюжина дырок в радость, — ему требовался ход конем — что-нибудь эдакое-разэдакое...

К сожалению, ничего эдакого в голову не приходило, и Серега в очередной раз подумал, что солидности очень помог бы сотовый телефон. Вещь, конечно, глупая, неудобная, но все ведь имеют! Вон их сколько кругом — как тараканы расползлись по карманам и сумкам, пищат, бренчат, на пол грохаются в самый неподходящий момент. Отчим давно обещал подарить, да что-то не торопился. Фильмы десятками скупал, а тут об излучении каком-то талдычил. Вроде как вредно. Так ведь и жить вредно! А еще вреднее, когда над тобой смеются. Из-за отсутствия сотового, из-за вихра на голове, из-за того, что к школьному крыльцу тебя не подвозят на «бентли».

До школы, расположенной в трех кварталах, ближе было добираться по улице Мичурина, но Серега намеренно свернул в парк. Этот небольшой крюк он вполне мог себе позволить. Наручные, оставшиеся от отца часы показывали только десять минут девятого. В парке же, чуть в стороне от центральной аллеи, располагался прикрытый стальными листами коллектор. Именно в нем обитал Виталик.

****

Английскому ребят обучали в трех разноуровневых группах. В первой обретались, разумеется, сливки класса — все тот же Сэм, Анжелка, Тарасик и прочие вундерпупсы. Вторую группу именовали кефирной, хотя с такой ролью многие были не согласны, и на различных олимпиадах вторая группа нередко шла вровень с первой. Зато насчет третьей двух мнений не существовало. В нее сливали и сбрасывали весь балласт. И Краб, и Гоша с Шамой — короче, вся троечно-двоечная братия оседала в ней, как грязь на донышке стакана. То самое, что именуется отстоем. Учителя в третьей группе тоже менялись, как в детском калейдоскопе. Никто долго не задерживался. Тех же самоубийц-практикантов третья группа прожевывала и выплевывал в пару занятий. Наверное, специально для такого контингента Аврора и нашла однажды Соболиху.

То есть звали молодую, раскрашенную и разряженную в пух и прах училку Виола Игнатьевна, но, конечно, такого упаднического обращения никто себе не позволял. Поначалу Виолу Игнатьевну пробовали звать Гнатьевной, но как-то не привилось. На сладкозвучную Виолу училка тоже не тянула — вот и родилось более точное и звучное: Соболиха. Увы, Виола Игнатьевна обожала соболей и, едва дожидаясь первых холодов, тут же напяливала на себя соболиный берет и соболиную шубку. Даже варежки у нее были особые — на том же соболином меху. Антон как-то подсчитал и прикинул — получалось, что носит на себе учительница целую стайку зверюшек — десятка два, а то и три с половиной убиенных экземпляров.

— Прикинь, какой за ней тянется звериный шлейф. Не аура, а целое кладбище! — восклицал он. — С такого любой свихнется.

Он оказался прав. Соболя были тому причиной или что другое, но Виола Игнатьевна по части голосовых данных могла вполне состязаться с Авророй Георгиевной. Правда, толку от этого было чуть. Гера рассказывал (а он, увы, тоже принадлежал к третьей группе), что урок обычно начинался с кислого предисловия, в котором Соболиха выражала уверенность в том, что сегодня они наконец позанимаются нормально, без хамства и идиотских выходок, без мерзких вульгарных словечек. Сказанное на русском она тут же повторяла на английском, и чудная иноземная дикция — да еще в исполнении накрашенных пунцовых губ Виолы Игнатьевны — немедленно провоцировала чей-нибудь гогот. Соболиха заводилась, как добрая иномарка, — с пол-оборота. С места и больно она метала в гогочущего какой-нибудь вещью. Обычно мазала, но вещь (а это могла оказаться и сумочка Соболихи) немедленно реквизировалась в пользу группы. Учительница забывала об английском и, закусив удила, пускалась в галоп. Попросту говоря — орала и пыталась ударить тех, кто пробовал ее перекричать. Иногда с ней играли в пятнашки, а иногда и в игры посложнее. Например, ту же сумочку энергично перебрасывали друг другу с одной парты на другую. Колотя направо и налево маленькими кулачками, училка бегала за сумочкой, совершала немыслимые кульбиты и прыжки. Ноги у нее были длинные, спортивные, и, разумеется, ребятня восторженно завывала. Обычно сил у Соболихи хватало надолго, — раньше уставали сами ученики. Правда, уставали не от беготни — от хохота. Когда однажды Гоша покусился не на сумку, а на берет — вещь почти святую для Виолы Игнатьевны, он был едва не убит на месте. Потрясенная тем, что ее пушистое соболиное сокровище оказалось в грязных руках двоечника, Соболиха просто треснула его цветочным горшком по макушке. Само собой, горшок раскололся, голова выдержала. Но осыпанный землей Гошик, конечно рухнул на пол, очень искусно изобразив умирающего. Дело чуть было не дошло до искусственного дыхания, и раскаявшаяся Виола Игнатьевна уже опустилась на колени возле «бездыханного тела», но в последнюю секунду притворщика разоблачил завистник Васёна. К слову сказать, позже такой же трюк пытались повторить другие ученики, но опытная Соболиха на цветы более не покушалась.

Самое удивительное, что на ее отношении к ребятам вся эта дикая карусель практически не сказывалась. Более того, гадюшник, именуемый третьей злосчастной группой, она по-своему любила. Того же Краба даже уважительно называла на «вы». На то были основания, Краб нередко брал ее сторону, утихомиривая не в меру разбуянившихся. А симпатягу и дурачка Женьку Соболиха вообще боготворила. То есть сгоряча врезать ему учебником или слегка придушить — это она могла, но искусственное дыхание, мало кто сомневался, сделала бы с превеликим удовольствием. В общем, это были странные уроки, и наблюдая, как выкатываются из класса довольные, раскрасневшиеся третьегруппники, ученики первой и второй нередко чувствовали свою ущербность.

Следовало отдать должное Соболихе, она и Авроре своих мучителей никогда не сдавала. Похоже, такое обучение она считала обычным делом. Тяжело, затратно, но что ж... Таков был ее крест, с которым она мирилась. Ну а то, что ребята ни черта не знали, а из английского с отменным произношением повторяли лишь голливудскую ненормативную ругань, Соболиху нимало не смущало...

В Серегиной второй группе преподавала Инна Владимировна. Тетка добрая, английским владеющая вполне сносно. Правда, Катька Сонина, успевшая прокатиться по Америке с Англией, втихаря поясняла, что английский Инна знает примерно так же, как они — старославянский, но вслух уроки не комментировала. Дело было обычным: учились по прежней программе и старым методикам. Большинство ребятишек над этим просто не задумывались.

Сегодня читали газеты — самое нелюбимое Серегино занятие. Не потому, что переводить статьи было очень уж сложно, — просто давило тоской и скукой. Вся эта тягомотина об устаревших визитах одних министров к другим, о соглашениях нефтяных стран, о пенах и террористических заварушках совершенно не прикалывала. Даже когда читали что-нибудь попроще из светской хроники — скажем, о женитьбе какого-нибудь принца Фигаро на какой-нибудь принцессе Турандот или съемках очередного сериала с участием первых российских звезд, народ откровенно зевал.

Вот и сегодня всем раздали по газетке, и ученики забубнили, водя пальцем по строчкам, как в прежние малышовые времена. Разве что обратили внимание на язык Евы Оршанской. Та же Катька, обернувшись к группе, скорчила понимающую физию и даже палец большой показала. То бишь — усекла и оценила. Они-то со своими березовыми метелками вместо языков, конечно, мало что поняли, но акцент девочки выдавал ее с головой. Послушав немного новенькую, Инна Владимировна довольно оглядела группу.

В нашей команде появился сильный игрок, — объявила она, — так что имеем шанс утереть нос первеньким!

Перспектива утереть нос «первеньким» особого восторга не вызвала, как, впрочем, и сопротивления. Типа, надо — так утрем, а не надо, так нам утрут. Фига ли! Все же Толя Хаматов не удержался:

Колись, Оршанская, в каком Гарварде училась?

Ева подняла глаза на учительницу, та тоже улыбалась, ожидая ответа. Легкую заминку уловили все, а Серега так и вовсе понял: сейчас Ева что-нибудь соврет.

Я не училась, — сказала она. — Просто... Отдыхала пару месяцев в Новой Англии, немного общалась с ребятами.

Действительно, просто! — передразнил Вадик Савельев. — Я вот просто отдыхаю в Березовке на Чусовой и тоже общаюсь. С местными хоббитами ...

Я и говорю... Типа, все very simple. Отдыхаю, значит in the village and...

Закончить свою цицероновскую речь Вадик не успел. Отворилась дверь, и в кабинет заглянула Соболиха. Мимикой попросив у коллеги прощения, она странным тоном произнесла:

Мне бы Сережу Чохова. Там у нас Герман подошел, его друг... Ну, и надо бы помочь...

Что-то было не так, и Сергей спешно поднялся.

— Можно, Инна Владимировна? — не по-английски спросил он. Учительница растерянно переглянулась с Соболихой и неуверенно разрешила:

Yes, you may...

****

Гера был пьян в дупель. С одной стороны его поддерживал Краб, с другой — ухмыляющийся Шама. Гера и сам ухмылялся. Ноги парнишку практически не держали, глаза бедово блуждали по сторонам, губы то съезжались сердечком, то вновь растягива­лись разудалой гармошкой.

Серый! — заорал он. — Серый!

Шама весело заржал. Кажется, больше ничего Гера сказать не мог. Своим «Серый» он одновременно здоровался и выражал ра­дость при виде друга.

Вот, полюбуйся, — Соболиха с опаской оглядела коридор. — Только начали урок, и вдруг заявляется. Сумки нет, и в таком вот ужасном состоянии.

Да-а ... — только и протянул Серега. — Ты чего, Гер, сбрендил?

Сбрендил — это когда «Брэнди» фигачат, а он, похоже, нашей паленки насосался, — гоготнул Шама. — Запашок странный.

Уж не знаю, что он употребил, но его надо срочно уводить домой, — сказала Соболиха.

Краб качнул головой, и Шама немедленно взорвался:

Дискриминация, блин! Ксено... это... фобия!

Шамадаев, прекрати!

А что, неправда? До шестнадцати — уже и напиться нельзя по-человечески, так, что ли?

Скрипнула дверь, в коридор выглянул прыщавый Маратик.

Чё вы там телепаетесь! Мы чё, ждать должны? Виола ммм... Гнатьевна, может, мы вместе его домой отволочем?

Что?

Ну, типа за руки, за ноги. Вон он, какой лосяра.

Еще прикажешь всю группу на помощь звать, совсем с ума сошли! — Соболиха испуганно зашипела. — А ну, быстро убирайся в класс!

Во, блин, дают! Им помощь предлагают, они кобенятся...

Марш в класс, я сказала!

Марш-фарш... Только и знают, что учить да мучить. Точно кошаков каких гоняют... — Маратик обращался уже к тем, кто оставался в классе. — Заколебало, блин, все! Ни в футбик сыграть, ни кореша домой оттаранить.

Крабов мне сказал, что ты его друг, — Виола Игнатьевна взглянула на Сергея. Она делала вид, что не слышит воплей Маратика.

Нуда...

Может, ты, в самом деле, отведешь Митина домой?

Конечно, отведу.

Я даже думать боюсь, что будет, если его в таком виде заметит директор или Аврора Георгиевна. Это же скандал на всю школу! И мне достанется, и вам, и родителям.

Конечно, отведу, какой разговор.

Я бы с тобой Крабова отпустила, но мне еще урок вести... — Соболиха нервно поправила челку, поочередно покусала свои ярко

Я справлюсь, — успокоил ее Серега. — Сейчас ополосну его под краном, и порулим домой.

Только не попадайтесь завучу на глаза.

Постараемся.

Портфель его поищи, — посоветовал Краб. — Он что-то мычал про раздевалку, там, наверное, оставил.

Ага...

Ну все! — Соболиха нервно поправила прическу. — Крабов Миша заходит первым, Шамадаев — замыкающим!

Распоряжение было не пустым, Соболиха еще хорошо помнила, какими минами ее потчевали в прошлом году — вроде швабры, обушивающейся на грудь, или того хуже — банки с водой над верхним створом двери. Краб, таким образом, исполнял роль тральщика. Все знали, что за такие шуточки он мог и убить, а потому народ попусту не рисковал. В окружении самостийной охраны Соболиха засеменила в класс. Серега же подхватил Геру и двинул в сторону ближайшего туалета.

Пьяный друг — это грустно.

Пьяный друг — это сложно.

Хотя ничего нового Гера не выдал. Демонстрировал подобные фокусы и раньше, хотя... В таком датом состоянии Серега видел его впервые. Да еще средь бела дня, в разгар уроков!

Где ты так нализался, дорогой? — он затащил Геру в туалет, чуть ли не силой пригнул к раковине, открыл холодную воду на полную мощь. Латунный краник зашипел и заплевался, и аналогичным образом зашипел и заплевался Гера. Терпеть хлещущую на затылок воду не всякий пожелает.

Э-э, хорош!

Терпи, дуролом!

Табань, грю!..

Оклемаешься, тогда закончим.

Да все, Серый, все! Чё ты, в натуре, на душу-то давишь!

Но давил Серега вовсе не на душу, а на затылок. Чтобы не выскользнул из-под струи.

Утопишь же, блин!

Серега выпустил Геру, достав платок, обтер физиономию друга.

Ну?

Чё, ну-то? — Гера оперся о стену, рукавом утер нос. — Закуси не было, вот и поплыл.

Да когда ты успел-то! День еще только начался.

А я, может, вчера начал... С вечера, как все нормальные люди.

Нормальные в школу трезвыми являются! — Серега постучал себя по голове. — Кто тебе поднес-то? Родичи, что ли?

Кто надо, тот и поднес, — Гера икнул. — Не знаю...

Что не знаешь-то?

В сумку пузырь сунули. Хороший такой, с фирмовой лэй-бой.

В сумку?

Ну! Я дома только и разглядел. Сперва в холодильник сунул, а потом, думаю, отец все равно выжрет. А не он, так другие... У нас же, сам знаешь, постоянно пасутся левые-правые — проходной двор... А вещь клёвая, по пузырю видно, вот и решил. Типа, попробовать.

Дурак ты решительный и больше никто! — Серега только головой покачал. — И про пузырь подброшенный, верняк, гонишь.

Ничего я не гоню!

Да кто же будет такое подкладывать?

А я знаю?

Ладно, пошли... — Серега приоткрыл дверь туалета, выглянул в коридор. — Тихо вроде. Главное — не ори.

А ты не держи меня, я нормально... Своими ногами.

Гера и впрямь ступал уже более уверенно, холодная вода свое дело сделала. Однако на лестнице Серега на всякий случай подхватил друга под локоть.

Да нормально, грю!

Спокуха, алканавт! Помогают, так не рычи, — Серега внимательно прислушался. Гулкие школьные просторы, по счастью, выдавали приближение «врага» загодя. Уже на втором этаже он заслышал шаги и заставил Геру ускориться.

Пойдем, что ли, сумарь твой поищем.

Краб оказался прав. Сумку свою Гера оставил возле раздевалки, — валялась на полу под лавкой. Никто и не позарился на старенький портфельчик. Серега подумал, что с этим портфелем, верно, еще брат Геры хаживал в школу. Само собой, до того, как угодить в тюрягу.

На улицу они выбрались через черный ход. Отдышавшись, двинулись в обход здания.

Солнце, воздух и вода — типа, лучшие друзья! — продекламировал Гера. Под открытом небом да на ветерке он почувствовал себя легче.

Что хоть пил-то? Название помнишь? — поинтересовался Сергей.

Откуда мне знать, — там по-ненашенски было написано. На английском что-то.

Вот и спросил бы у Виолы.

Здрасьте! — Гера фыркнул. — Она только шампусики употребляет. Что она может знать! А тут вискарь — настоящий выдержанный. Сорок градусевичей, как из дупла!

Шама сказал, что паленка.

Много он понимает — твой Шама! Я-то паленку всяко отличу.

А почему — виски?

Потому, что вискач это был, зуб даю. Какой марки, не знаю, но вкус евоный...

Евоный, — передразнил Серега и неожиданно остановился. — То есть как вискач? Ты уверен?

Ну, не на все сто, я ж не эксперт какой, но вообще-то похоже.

— А бутылку? Бутылку ты не выкинул? Я взглянуть хочу! Гера уставился на него мутными глазами.

Зачем тебе бутылка?

Серега лихорадочно соображал. Мысли путались и клубились, как сонмище змей. Одна пожирала другую, тотчас вырастала, сама же себя начинала поедать, хватая за хвост...

Это Сэм! — выпалил он. — Он, гад, подложил тебе пузырь в сумку.

Сэм?

Ага. Знал, что ты клюнешь, и...

Что-то я это... Не догоняю.

А тут и догонять нечего! Помнишь, как он физрука обработал? На субботнике? Во-о! Тоже вискачом, между прочим. Теперь до тебя добрался.

Сэм? Зачем ему это?

Зачем? — Серега в точности не знал. Однако чувствовал — нюхом или чем там еще чуют подобные вещи, что правда упрятана где-то здесь. Сэму изладить гадость, что плюнуть. Мог кошку в сумку подсунуть, а мог и пузырь с алкоголем — пусть даже самым дорогущим. Для него это все равно не деньги. Зато одним противником меньше. Знал ведь, куда бить! Сначала про физрука разнюхал, теперь — про Геру. Вот урод!

Говорю тебе, это Сэм! — более убежденно произнес он. — Кому бы еще понадобилось совать эту пакость?

Совсем даже не пакость, — проблеял Гера.

Помолчал бы! Не пакость... Вон, в какого барана превратился.

Я плохо закусывал...

Дурак ты, Гера! Закусывал он плохо. Вот станешь реальным алкашом и помрешь где-нибудь под забором.

Может, и стану. Тебе-то чего!

Я и говорю — дурак! Хочешь, как Виталик в канализацию переселиться?

А чего? Там ништяк, нормально! Ни Авроры тебе, ни родичей гундлявых, — Гера ухмыльнулся. — Уроков делать не надо, и вообще никакой париловки...

Чему ты радуешься! Осел, блин! — Сереге стало горько. Гера, в самом деле, не ведал, куда катится. И остановить его было некому. Родители куролесят, брат в тюряге, а Гера-то в чем виноват? Угораздило же его родиться в таком гнездышке!

В школу-то зачем приперся? — вздохнул он.

Так это... Учиться.

Ученик фигов! — Серега энергичнее потянул Геру. — Ладно, пошли...

В попутной аптеке он купил другу несколько пачек активированного угля и цитрамон. Тут же заставил Геру заглотнуть того и другого. А еще минут через десять, уже дома у Геры, он словно Шерлок Холмс прошелся по всей квартире, без особого труда отыскал под диваном виновницу сегодняшних несчастий.

Точно она?

Вроде...

Вроде — на огороде, а это она.

Серега тряхнул пустой бутылью, понюхал из горлышка. Вопрос в самом деле был риторическим. Ничего похожего в этой квартире отродясь не водилось. То есть бутылок было много, но пили что подешевле и попроще, а уж с названиями вообще не мудрили. Так что эту иноязычную раскрасавицу определить было несложно.

А теперь, глотни воды — и спать! — скомандовал он. — Таблетки свое дело сделают, завтра в себя придешь.

Я и сегодня нормальный...

Нормальным ты будешь, когда перестанешь халкать что ни попадя.

Серега, блин! — Гера плюхнулся на диван, по-турецки скрючил ноги. — Ты ж меня знаешь: захочу — брошу. В любой, блин, момент.

Все так говорят.

А я не говорю. Я же не Антоша твой! Что сказал, то сделал. Ты просил не воровать, я не ворую. Вот и пить брошу.

Серега махнул рукой. Ясно было, что Гера, да еще в таком состоянии, готов болтать до самого вечера.

Все, Гер, спи. Завтра потолкуем.

Куда ты?

В школу, конечно. Английский, конечно, аля-улю, но на литературу к Маргоше вроде успеваю... — он покосился на отцовские часы. — А ты сегодня никуда больше не ходи, можешь мне это обещать?

Серый, ты же знаешь: мое слово — кремень.

Твое слово — обломово!

Чего ты, в самом-то деле! Я тебя что, кидал когда? — Гера надулся.

Ладно, не кидал, извиняюсь. Только не пей больше, лады?

Железяка, я же сказал! Захочу — брошу. В любую секунду. Прямо хоть сейчас...

Он что-то еще бормотал, но Серега уже прикрывал за собой обшарпанную дверь. На площадке задержался, сравнивая ее с соседскими. Увы, сравнение оказалось не в пользу Гериного жилья. У всех на лестнице красовались уже сейфовая броня и железо, и только дверь товарища оставалась одинарной — из старой потрескавшейся древесины, без глазка и звонка, с отчетливыми отпечатками ног на облупившейся краске.

Побыстрей бы ему вырасти! — неожиданно подумал Серега. — Вырасти и сделать отсюда ноги — от папы с мамой, от брата-шаромыжника. Пока не утопили да не утянули с собой в болото. И лучше куда-нибудь подальше свинтить, пусть даже в другой город. Сереге, конечно, будет не хватать Геры, но пусть лучше так, чем заполучить еще одного Виталик …

 

Печать Электронная почта

Эта статья перенесена в архив. Не возможно добавить комментарий.

Память войны

volonter150x100

Министерство культуры Российской Федерации  Минобрнауки России  Министерство культуры Челябинской области  Министерство образования и науки Челябинской области  Официальный сайт администрации Озерского городского округа  Управление культуры администрации Озёрского городского округа  Театр Наш дом